Рубрики
Машенька

Каждый год 9 мая он делал одно и то же: брал древний скрипучий табурет, приставлял его к покосившемуся резному серванту и доставал с верхней полки маленькую жестяную коробочку. Бережно нес к столу, ощущая ее шероховатую металлическую поверхность. Коробочка была потертой и сильно помятой. Похоже, ей довелось пройти долгий путь, который и оставил напоминание о себе в виде глубоко отпечатавшихся вмятин и царапин. 

Аккуратно сняв неподатливую крышку, он на несколько секунд замирал, словно решаясь на что-то. После, прерывисто дыша, доставал небольшой кусочек пожелтевшей бумаги. Его края обгорели, но на одной из сторон сохранились написанные аккуратным округлым почерком строки. Еще немного помедлив, он углублялся в чтение…

«…рогой мой человек! Я точно знаю, что когда ты получишь это письмо, я буду уже далеко. Там, где нет боли, страха и постоянного, раздирающего живот, голода. Здесь это мои постоянные спутники. Но знаешь, я научилась с ними ладить. Правда, по ночам мне снятся пирожные. Как странно. Не хлеб, а именно большое блюдо румяных эклеров. Удивительная штука – человеческий мозг. И какие тяжкие думы порой накрывают его! Но оглядываюсь вокруг и вижу, что многим еще хуже и тяжелее. Какое страшное место! Именно здесь я научилась молиться. Не читать заученные давным-давно тексты, а изо всех сил кричать и умолять Его о помощи. И мне кажется, Он меня слышит.

Вчера на утренней поверке произошло неожиданное – я заступилась за одного старика-еврея. Его методично избивали прикладами двое немцев. Не ожидая от себя, выскочила из строя и заслонила его вздрагивающее окровавленное тело. Один из фрицев схватил меня за руку и грубо оттолкнул в сторону. Другой, скаля в ухмылке желтые зубы, навел дуло автомата. Я закрыла глаза… Но выстрелов не последовало. К ним, семеня, подбежал один из надзирателей лагеря. Он был русским, что не мешало ему всегда жестоко издеваться над заключенными. Начал быстро что-то лопотать по-немецки, сильно размахивая руками и показывая на врытый невдалеке столб. Фашисты дружно расхохотались и закивали головами. Весело гогоча, нас со стариком пинками загнали в барак. Изможденный дедушка рухнул на грубые деревянные нары и закрыл глаза. Жестом поманил меня к себе. Я подошла, наклонилась. «Конец нам с тобой завтра, дочка. Я по-ихнему понимаю чуть. Лютую смерть примем. Спалить нас изверги удумали. К столбу привязать и перед всеми спалить, для пущего устрашения. А сердце-то у тебя доброе, не застывшее – живое. Спасибо, что вступилась. И прости меня, глупого. Из-за меня ведь все, эх…» По морщинистым щекам побежали горькие слезы…

Это была самая долгая ночь в моей жизни. Как странно умирать в семнадцать с половиной лет! Но ты знаешь, я не боюсь. Покой и мир воцарились в моей душе. Все время сидела рядом со стариком и держала его дрожащую руку. Он вскоре уснул и даже заулыбался во сне. Наверное, приснился дом. Отвлеклась только на письмо тебе. Дорогой мой человек, я люблю, люблю, люблю тебя! Вспоминай обо мне без грусти. Вспоминай обо мне… Скоро за нами придут. Очень скоро. Но я не боюсь. Я точно знаю, что поступила правильно. Иначе было нельзя. И я не боюсь. Прощай, милый, вспоминай обо мне без грусти…»

Закончив чтение, он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Рука с обожженным листком бессильно упала вниз. Эту историю он узнал от своей старенькой матери – Марии Степановны. Его бабушка, будучи юной семнадцатилетней девушкой, погибла в «Освенциме» в начале сорок первого. Она была первой и единственной любовью в жизни молодого командира-разведчика. Встретившись однажды на городском балу и протанцевав всего один вальс, они полюбили друг друга навсегда.

Обожженное дорогое письмо прошло всю войну в металлической коробочке у самого сердца бойца. Трижды раненный, он дошел до Берлина. Там, возле руин Рейхстага, присмирел наконец огонь. Тот самый яростный огонь в груди, который всю войну гнал его вперед, поднимая в атаки и заставляя вновь и вновь бить ненавистного врага. За Родину и за свою родную Машеньку!

Возвратившись домой, дед так и не сумел ее забыть. Что и говорить, любить тогда умели крепко. Он взял на воспитание маленькую девочку из приюта и назвал ее Машей…

Каждый год 9 мая он всегда делал одно и то же. И, читая дорогие сердцу выцветшие строчки, всегда представлял себе улыбающуюся пару, грациозно кружащуюся в праздничном вальсе, – молодцеватого командира разведчиков и юную застенчивую семнадцатилетнюю девушку…