Рубрики
«И водил по сердцу отточенный карандаш…»

Сегодня на литературном небосклоне блистает множество ярких и талантливых звезд. Поэты, литераторы, прозаики, эссеисты и их работы, благодаря возможностям информационного поля, стали доступны каждому желающему самообразовываться. Почувствовав усталость от чтения отцов Церкви, чьи труды требуют душевного и духовного напряжения, мне захотелось немного расслабиться и поинтересоваться, чем же дышит современный мир бестселлеров и нашумевших романов.

«О, зачем они не умеют ходить по волнам…»

Вооружившись, по совету профессионального книгомана, десятком новомодных сочинений, я честно прошла весь путь до конца – от первой страницы до последней. И стало страшно… Нет, я не литературный критик и не смею примерять на себя его полномочия. Испугало то, что нигде, хотя бы призрачно, сквозь дымку или между строк, не встречается Христос. И если нет стремления к надмирному, нет разговора хотя бы об элементарной морали, то значит, и нет места для Надежды. Ее-то мне и хотелось почувствовать, пробираясь сквозь заросли хитроумно выписанных сюжетов, искусно подобранных слов для сочности повествования, кокетливого заигрывания с природой человеческих страстей.

Крупнейший поэт XX века Иосиф Бродский видел цель творчества «в важности передаваемого, его неизбежности, если угодно – глубине, – писал он, – и не думаю, что этому можно научиться или достичь за счет техники. До этого доживаешь или нет». Европа дожила до христианства, но, посчитав, что переросла его, отреклась от его благодатной преображающей силы. К сожалению, особенно ощутимо это отобразилось на литературе, с помощью которой проще и вернее достучаться до сердца читателя. Талант многих писателей стал скорее напоминать искрящийся на солнце золотой локон, украшающий лицо Нарцисса, чем инструмент для препарирования души. И если нет цели, то и средства становятся бесполезны и беспомощны, и проповедь, которую несет книга, не пробудит в сердце то лучшее, что заложено в него от сотворения века любящим Отцом.

Александр Сергеевич Пушкин еще выше поднял планку для мастеров пера, считая, что «цель поэзии – не нравоучение, а идеал». Какой идеал избрало себе искусство XXI века, определить нелегко. Как повествует история, безбожие во все времена открывало настежь широкие врата мутным водам людского порока. С уверенностью можно сказать лишь одно – после ознакомления с новоявленным чтивом начинаешь ощущать особенную благодарность при перелистывании страниц, написанных людьми духовными. Видимо, иногда полезно удалиться и стать странником в чужих, неведомых мирах, чтобы, вернувшись в отчий дом, облегченно вздохнуть: «Ты есть, Господи!»

«И сиять от любви, доходя до такой позолоты…»

И все же как быть, когда хочется чего-нибудь несложного для души, да так, чтобы не расточать, а собирать даже в минуты отдыха? Евангельские слова о том, что «никтоже не поставляет свечу под спудом...» не подходят к той, о ком мне не терпится рассказать. Но, столкнувшись с творчеством Олеси Николаевой, мне захотелось взять ее свечу, светом своим призывающим к единому на потребу, и пойти по улицам, одергивая каждого прохожего за рукав: «А вы читали…?» Наверно, это особенно глупо оттого, что Олеся Николаева признанна не только на родине, но уже в конце 90-х выступала с лекциями в университетах Швейцарии и Америки, и даже в знаменитой Сорбонне. Сборники ее стихов, эссе, а позднее и прозы, переведены на многие языки мира и заслужили такие престижные награды, как пушкинская премия-стипендия Альфреда Топфера, премия имени Бориса Пастернака, Antologia – за высшие достижения современной русской поэзии, и многие другие. Но не этим ценна для меня наша встреча. А тем, что я соприкоснулась с жизнью женщины, сумевшей рассказать миру, там, за церковной оградой, о ликующей красоте Православия. Поведать о ней особым языком, присущим ее таланту, ее сердцу.

«Акафистоподобным», как напишут критики, станет все, что выйдет из-под пера Николаевой с той минуты, когда ее мир наполнится верой в Истину. Биографический словарь «Русские писатели XX века» так охарактеризует целевое направление ее стиля: «Христианская просвещенность, представления об эстетической убедительности Православия и церковной жизни в значительной мере определили своеобразие стиля Олеси Николаевой, причем тематика и поэтика ее стихов и прозы 80-90-х связаны с сознательным и деятельным отстаиванием христианских ценностей в обществе; в ее творчестве естественно растворено религиозное сознание».

«Знаешь ли ты язык обстоятельств, на котором с тобой говорит Бог?..»

Родившись в семье писателя-фронтовика, Александра Николаева, в день рождения Александра Пушкина – 6-го июня, она получила свое имя в честь «Олеси» Куприна, чьи произведения только-только начали издаваться в 50-х годах. Неудивительно, что эта девочка напишет первые стихи семи лет от роду, в 15 – попробует прозу, а уже с 16-ти – будет печататься во взрослых изданиях. Олеся выросла в доме, где частыми гостями были Булат Окуджава, Семен Кирсанов, Евгений Евтушенко, Давид Самойлов, Юрий Левитанов, Василий Аксенов. Они были далеки от порога церкви, но являлись людьми неравнодушными, не лишенными богоискательства. Ее отец, как вспоминают современники, был интересной личностью. Хороший поэт, ценитель мировой классики, очень общительный, потерявший на войне руку, никогда не кичившийся фронтовыми заслугами. Когда его не стало, дочь посвятила ему несколько стихотворений.

«А когда и меня понесут отсюда во гробе,
потерявший руку в великой и страшной войне,
ты из белых одежд две руки вдруг протянешь: обе
распахнутся блаженным объятьем навстречу мне!»

Именно отец привел ее, семилетнюю, в Исаакиевский собор, где, указывая на фрески, рассказал несколько библейских сюжетов и с того момента, по ее словам, она уверовала, с тех пор она всегда ощущала присутствие в своей жизни Высшего Начала.

Встреча с будущим мужем не обошлась без мистических знаков, навсегда определив совместный путь двух литераторов. В шестнадцать лет Олеся, приболев, пришла в поликлинику, где с интересом рассматривала молодого человека в коридоре и вдруг: «услышала тайный голос, что он-то и будет моим мужем. Я искала его потом три года и, найдя, вышла за него». На самом деле, как оказалось после, Владимир Вигилянский учился с ней в одном институте – Литературном.

Впереди рождение троих детей, двенадцатилетний период безденежья, время, когда не захотят печатать обоих. Только гостеприимная Грузия не показала на дверь поэтессе, одно время тбилисское издание «Мерани» печатало ее стихи и ее переводы грузинских поэтов. За гостеприимство Олеся могла щедро отблагодарить лишь стихами. Но какими! Вслушайтесь в музыку этих слов, повествующих о прелести тбилисского вечера.

«Там пахло ливнем, пахло медом,
цветами, мясом и вином.
Квартал кутилой был и мотом:
был запах-двор, был запах-дом.
И там цвета пускались в танец
пред домом, улицей, двором:
был в алом сад, был в белом старец,
и тротуары – в голубом.
И, опьянев от этих улиц,
Бежала я в другой квартал.
А город, как слепой безумец,
Цвета и запахи мешал»

Профессия «критик, искусствовед» подразумевала в то время принадлежность к партии, а будущий отец Владимир даже не был комсомольцем, потому и оставался безработным. Жили на копейки, которые удавалось зарабатывать жене, выступая со своими стихами во всех отдаленных местах необъятной родины. На одном из таких выступлений, неподалеку от с. Ракитное, она узнает, что совсем рядом находится пустынька архимандрита Серафима (Тяпочкина) – прозорливца и чудотворца. От дверей его кельи жизнь супругов повернет совсем в другое русло, от некой богемности, с ее ночными застольями, бражничеством и разговорами о смысле жизни в сигаретном мареве, не останется и следа. Покрестились всей семьей, повенчались, воцерковились. Друзья, косо поглядывая на них, шептались: «Можно верить, но в меру!» И немудрено – супруги постоянно пропадали в монастырях, жили в скитах, водили дружбу с монахами. Теперь их будут окружать такие люди, как владыка Антоний Сурожский, архимандрит Иоанн Крестьянкин, игуменья Серафима, внучка священномученика Серафима (Чичагова), архимандрит Кирилл (Павлов), архимандрит Тихон Шевкунов.
Промыслом Божьим Владимир Вигилянский сподобился священнического сана. Светское образование не только не оказалось лишним, а посвятилось Богу. Сегодня отец Владимир является руководителем пресс-службы самого Патриарха. Олесю Николаеву с началом перестройки приняли в Союз писателей и стали широко печатать. С 1989 года и по сей день она преподает в Литературном институте. Уже издано около тридцати книг, из которых десять – сборники стихов. Как только их семья «взыскала Царства Божьего», все остальное чудесным образом «приложилось» – и всеобщее признание, и возможность дальнейшей самореализации, и решение житейских потреб. Свою автобиографию Олеся заканчивает такими словами: «Господь был милостив ко мне и хранил меня на путех моих, заплетя три линии, три внутренних сюжета моей жизни в единый жгут. Эти линии такие: Богоискательства, любви и творчества».

«Мне казалось – сплошь зарифмован Твой вертоград…»

Ее поэзия чисто женская, иногда совсем бытийно-простая, иногда более похожая на притчу, но всегда исполнена женской интуиции и искренности. Автор искусно владеет всем поэтическим инструментарием, но чудо ее поэзии не может быть объяснено лишь тонкостями стихосложения; в ней – подлинность и красота духовного опыта, которую знает всякий, ведущий духовную брань, но выразить так ясно может только поэт.

Олесе Николаевой удалось раскрасить светскую поэзию яркой палитрой литургического мировосприятия. Ее предшественниками смело можно назвать Романа Сладкопевца и царя Давида. В стихах автора все нравственные оценки согласуются с неукоснительными, можно даже сказать, аскетическими принципами Православия. И это вряд ли стало бы возможным, если бы сама Олеся не живилась целебной силой Евхаристии. Ей удалось «развернуть чисто литературную традицию лицом к небу, ввести светскую тему под церковные своды» (А. Архангельский).

Текст твердя молодой и кондовый,
подбоченясь, с улыбкой стальной,
я хочу быть богатой – здоровой,
а не бедной – усталой – больной!
Моря! Солнца! цветов! винограда!
И услышала я с высоты:
– Все, что хочешь, Я дам тебе, чадо,
но без этого ближе мне ты.

Мастер поэзии в прозе К. Паустовский в своем эссе «Искусство видеть жизнь» писал: «…нужно не только смотреть по сторонам. Нужно научиться видеть. Хорошо может видеть людей и землю только тот, кто их любит. Стертость и бесцветность прозы часто бывает следствием холодной крови писателя, грозным признаком его омертвения». Именно в любви Олеси Николаевой к своим героям, в ее сострадании к их немощи и надежде на нравственное исцеление таится могучее, убедительное свидетельство бытия Божьего. Для нее человек – «плененный херувим», ведущий борьбу с властным повелителем человеческих дум. Она одинаково сочувствует и курильщику, бросающему курить, называя его «ангелом обезображенным», и дяде Лене, который жил ликующе, «всеми струнами пел вдохновенно под Божьим смычком», пока не занял пост замминистра. В стихотворении «Девичник» поэтесса задает главные вопросы в жизни каждой женщины – возможно ли ей почувствовать свою инаковость только рядом с мужчиной, что первично – семейные радости или успешность в карьере и материальная независимость?

Взгляд автора на жизнь не поверхностный, не отстраненный, за каждой строкой ясно видится страдающая личность. За аллегориями и метафорами, фольклорными оборотами и витиеватым слогом идет постоянный диалог со своей совестью, борьба со своими искушениями. Ее стихи, как исповедь, где нет места самолюбованию или поэтизации греха.

От себя устаешь, как от братоубийственной розни
Или отложенной казни.
Возникают сомненья в честности собственной жизни,
В ценности собственной чести,
В доброте без корысти,
В любви без фальши…
Можно б было продолжить дальше,
Начинается время самоедства и самобоязни.

Следуя за автором в недра своей души, читатель не просто решает извлечь на свет свои скелеты из шкафа и протереть их от пыли. По-новому воспринимает он все, что давно припрятано, оправдано, заилено и сокрыто от совести. И видится ему лишь один выход – путь покаяния и положение во всем на Его волю. Строки «когда творишь себя – творением тем паче ощущаешь Божьим» вселяют именно ту Надежду, которой лишены сегодняшние псевдошедевры.

«…Но Глаз распахнут. Жив зрачок и отражает нас»

Юмор, помноженный на любовь, – вот ключ к разгадке, отчего проза Олеси Николаевой имеет такой удивительный успех. Романы «Мене, текел, фарес», «Инвалид детства», святочная повесть «Ничего страшного» даже самого хмурого читателя заставят смеяться до слез. Как можно так увлекательно рассказывать о монахах, их сокровенной жизни и при этом не опускаться до приторной «елейности»? Или, напротив, подобно ветхозаветному Хаму, не высмеивать наготы своего отца? Как сказал отец Тихон Шевкунов на творческом вечере поэтессы, который проходил в храме вел. Татьяны при МГУ: «Олеся — исключительный человек. И ее исключительность состоит в ее монахолюбии …..» Личное отношение Олеси Николаевой к священству звучит как призыв: «Священнослужитель – это человек, который избрал для себя служение Богу в качестве главного дела своей жизни, человек, который уже совершил Поступок, выразил свою готовность к подвигу, к добровольному несению креста. Одно это создает уже объем его личности. Это – человек с призванием, с лицом, с судьбой. Кроме того, как предупреждали святые отцы, тот, кто решился работать Богу, должен приготовить сердце свое для искушений. Здесь неизбежно разворачивается некая жизненная драма, духовная битва, высокая битва – и за что? за кого? – за Христа! Поэтому мне интересен всякий священнослужитель – даже и немощный, и боязливый, и претыкающийся, но продолжающий идти по этому самому глубокому и самому высокому пути».
Возможно, кто-то обвинит ее работы в некоторой назидательности, отметит для себя лишь неприятный осадок от нравоучений. Разве захочет сегодняшний потребитель почувствовать себя некомфортно, съежившись от обличения своей духовной лени, и посмотреть в Небо? Намного проще жаловать Нобелевские премии произведениям, открыто проповедующим вседозволенность... Олеся Николаева действительно своя для всех и везде – и для аскета, и для либерального эстета, и для наивной детворы. Герои ее романов – не святые, скорее наоборот. Но надежду на то, что свет всегда побеждает тьму, обретает каждый, подаривший свое сердце Создателю. И она не перестает устами своих персонажей восхищаться, удивляться Промыслу Божьему, этому осязаемому действию Духа-Утешителя на земле. Утешение, этот бесценный подарок получает читатель от автора, закрывая последнюю страницу.

Сердце – предатель. Сердце – всадник и странник
Сердце – охотник в засаде и зверь в загоне.
Сердце – старый дьячок, бубнящий под нос помянник.
И – чародей на троне!

И ростовщик! Шулер! Рабовладелец!..
И фарисей. И смертник. И смерд, бузящий в плацкарте.
Ну а паче – отшельник, безмолвник и погорелец.
И второгодник на самой последней парте!..

Сквозь роковые его перебои и перестуки,
сквозь кожаные мешочки его и платья –
только одно и поймешь: как ни раскинешь руки –
получается крест...
И Распятый распахивает объятья!