Рубрики
И светлая глубина любви, и чистая нетронутость дружбы

Читая чужую переписку, всегда испытываешь неловкость, словно подглядываешь в замочную скважину. Ведь письмо – это тайна, предназначенная одному-единственному человеку. И этот человек – не ты. Но переписка великих людей нередко становится частью их наследия, и мы, потомки, оправдывая свое любопытство жаждой познания, имеем сегодня возможность встать легкой тенью за спиной читающего...

Перед нами письмо Алексея Федоровича Лосева, русского философа, профессора, доктора филологических наук, к его жене – Валентине Михайловне Соколовой. И в то же самое время… перед нами письмо монаха – к монахине.

Отец Павел Флоренский обвенчал их в 1922 году в Сергиевом Посаде. В это время Лосев читает лекции в Нижегородском университете, где его избирают профессором в 1919 году, а в 1923 утверждают в этом звании в Москве. В 1929, когда началась травля супругов как «классовых врагов и черносотенцев», они тайно принимают монашеский постриг под именами Андроника и Афанасии. Преподобные супруги Андроник и Афанасия жили в V веке в Антиохии. После смерти детей они целиком посвятили себя служению Богу. Святой Андроник поступил в скит, а святая Афанасия – в монастырь. В дневниках Валентины Михайловны была обнаружена запись: «Предстоит мученичество за исповедование Христа. Или надо уходить в пустыню, или на подвиг исповедничества».

18 апреля 1930 г. Лосев оказывается на Лубянке, затем его переводят в Бутырскую тюрьму. Позже арестовывают и Валентину Михайловну. Через полгода тюрьмы объявляют приговор – 10 лет лагерей по этапу Кемь, Свирстрой, Медвежья Гора. Из-за неимоверных физических нагрузок на стройке Беломорканала Алексей Федорович почти теряет зрение. Переписка с женой, сосланной на Алтай, становится единственной отдушиной, спасительной соломинкой для человека, несомненно, страдающего от маловерия и одиночества. Но Промыслом Божьим супругам суждено было объединиться в Белбалтлаге, где после завершения строительства канала оба были освобождены досрочно по инвалидности. Благодаря документу, свидетельствующему об ударном труде профессора в лагере, с них обоих снималась судимость и разрешалось проживание в столице, но без права заниматься философией. 23 года ученый работал «в стол», не прекращая преподавать. В 1954 году от рака крови скончалась жена Валентина Михайловна, математик и астроном, доцент кафедры теоретической механики. О тайне их монашества не знал никто, кроме нескольких священников, у которых супруги окормлялись духовно. Впервые об этом было сказано в 1993 году в МГУ, на конференции, посвященной 100-летию со дня рождения мыслителя-энциклопедиста. Его труды имеют основополагающее значение не только в области античной филологии и эстетики, но и в философии, истории, культурологии, искусствоведении, теории музыки, теории и истории литературы, математике, логике, теоретической лингвистике, богословии. Более тысячи публикаций. Как говорили о нем коллеги: «Лосев не был академиком, он сам был Академией».

* * *

Ст. Соколинская Омской железной дороги Бийской ветки, Сиблаг, Боровлянская группа, Валентине Михайловне Лосевой
Важины, 31 дек. 1931 г.

Красота моя, любовь моя, здравствуй, родная, радость моя, головушка ты моя бедная! Получил от родителей сообщение, что ты занимаешься статистикой и живешь среди хорошей природы. В другом письме сообщили мне о твоей телеграмме насчет масла и денег. Бедный, родной человек! Значит, ты там нуждаешься, среди хорошей природы-то! Ну, что же мне делать. Отдал бы тебе все последнее, если бы была хоть какая-нибудь возможность. Я живу, но – при помощи наших родителей, которые вообще проявили в отношении меня с такой стороны, что мне становится стыдно то, как плохо я думал о них раньше. Как и чем им отплатить, – не знаю и не могу представить. Родная! Каждую минуту вспоминаю и мою жизнь с тобою; и образ твой звучит в душе как благостная и светлая молитва. Сколько надо рассказать! Чувствую, что только тебе я мог бы действительно поисповедоваться, так как никто так не поймет и никто так не поможет. А искушений было много. Во-первых, из 17 месяцев сидения во Внутр. т. я провел 4 месяца в одиночке, где под особым углом много раз пересматривал всю свою и твою жизнь. Много молился и плакал. Плакал ежедневно в течение 47 дней (как я подсчитал впоследствии), покамест не расстроил своих нервов до полной потери сна. После этого однажды под утро решил взять себя в руки и прекратить слезы, за каковым решением последовало и исполнение, твердое и неуклонное, и в течение ближайших 2-х недель вернулся и сон, и бодрость. Никогда раньше этого не была посылаема такая беспомощность и такая покинутость Богом и людьми, такое метание во тьме и буре по бездонному и безбрежному морю.

Кто это поймет, кроме Тебя! Во-вторых, – все эти бесплодные и ненужные вопросы, которые приходилось решать в течение полутора лет, доводили меня порою до такой скуки и тоски, что в душе начинала клокотать черная буря протеста, ропота и настоящего бунта против высших сил. Ум все время успокаивал. Ум, воспитанный на борьбе с ложными и искаженными формами мысли и жизни, все время вел себя образцово, стараясь внести мир и покой. Но душа мало подчинялась уму, и клокотал озлобленный огонь и темный ропот против Неба, разрушившего столь ценную и редкую жизнь, каковой была наша с тобой. И теперь еще временами нападает на меня эта мучительная смесь злого и яростно клокочущего бунта с беспощадной немощью, бессилием и отчаянием. Одни и те же сны являлись мне в течение 10 лет; и прекратились, кажется, только теперь. То снится мне, что я стою на тротуаре у своей квартиры и с огромными усилиями стараюсь войти в дверь, но никак не могу передвинуть ногу, чтобы войти в дверь, хотя и никто не держит. То стою я на платформе вокзала железной дороги и вижу, как публика с вещами спешит садиться в вагоны; а мне тоже, снится, надо обязательно садиться и ехать. И вот стою я и – не могу двинуть ногой, несмотря на страшные усилия, хотя и никто не держит. Мне кричат: «Что же Вы? Спешите садиться. Поезд отходит!» И поезд, действительно, отходит, а я все ни с места, и только с тоскою смотрю на скрывающиеся вдали последние вагоны поезда. То держу в руках какую-то очень, очень интересную книгу и знаю, что в ней есть одно замечательное место, рисующее всю мою жизнь. Ищу, ищу это место и – никак не могу найти. То стою на клиросе и веду богослужение. И вот, наступает время, когда нужно вставить какую-то особую стихиру, а я ее не приготовил и никак не могу найти. Служба останавливается, а я бесплодно и мучительно продолжаю свои поиски. И масса других снов, но – все в этом же роде. За 1/2 года тюрьмы – почти ни одного духовного или физического утешения, а если и было что, то – оказалось обманом и коварством.

Часами твердил твое сладкое имя и звал тебя на помощь, никак не имея возможности поверить, что мы разлучены на веки.

Теперь – долой все эти кошмары и ужасы! Скоро мы увидимся, так как инвалиды в ближайшее время будут вывезены из лагеря на свободную высылку. Ради Господа, только береги свое здоровье; и знай, что оно еще пригодится нам в будущем. Береги нервы. Старайся на злобу отвечать любовью и лаской. Как я еще раз в этом убедился, это — самая выгодная для нас позиция, и прежде всего выгодная для физического здоровья. Радость моя, я вечно с тобою; и никакие силы не разрушат нашего чудного общения, в каковом мы сейчас пребываем, не видя друг друга. Помнишь все то, далекое и близкое, что пережили мы с тобою в те волшебные и райские годы. Вспомни только одни имена: Бетховен, Вагнер, Р. Корсаков, Скрябин, Достоевский, Мережковский, Тютчев... Вспомни музыку, философию, нашу келейку, покойного Д. и пр., и пр. Перебирая в уме отдельные точки из этой пережитой бездны, утешаюсь, что недаром мы жили с тобою и что есть на земле и красота, и мир, и светлая глубина любви, и чистая нетронутость дружбы. Дежуря по ночам, наблюдаю небо; и это звездное небо все освещено тобою, твоей астрономией, нашей общей наукой, которая есть и астрономия, и философия, и математика, и любовь, и ласка, и обеты посвященных! Помнишь, как когда-то писал тебе В.; что опыт неразделенной любви – искаженный и неполный опыт, что настоящая любовь — всегда взаимна и всегда обоюдно-ощутима. Теперь мы видим с тобою всю мудрость этих слов. Одна мысль, что есть в мире человек, о тебе помнящий, уже вселяет в душу и мир, и надежду, и радость. С тобою не узнаю старости, и сама тягота жизни становится легкой и простой, и во всем чудится твоя светлая улыбка, улыбка страдания и изнеможения, улыбка знания и любви. Некоторые страницы «Диалектики мифа», и не некоторые, а очень многие, посвящены исключительно тебе; и если удалось тебе прочитать эту книгу в напечатанном виде, то ты сама узнала, где я говорю о тебе. А эти места я скрыл от тебя и хотел преподнести их тебе уже в напечатанной книге, чтобы застать тебя как бы врасплох с своим скромным даром любви.

Живу я сносно. Родители понемногу поддерживают. Холода терпимые. Много обдумал новых сочинений и скоро при твоей обычной помощи их начну публиковать. «Ясочка, напечатай книжку!» В 20 верстах от меня живет Николай Васильевич. Недавно его видел. Он хорошо устроился, растолстел и обсыпан посылками. Измаил также недалеко и тоже сравнительно благополучен, надеется. Я живу около Воробьева, Жураковского, Бриллиантова. Но ни с кем не сошелся и никого не чувствую себе родным. Да после тебя – никому и не хочется открывать свою душу, и ни с кем другим и не может быть общения, хотя бы отчасти напоминающего наше с тобою. Наша жизнь с тобою – волнуется как тихое, безбрежное море любви и ласки. И пусть оно так и остается в нетронутой и девственной глубине наших душ. Никому этого не понять и ни с каким человеком и не хочется подражать этому умному и живому морю любви в общении и даже разговоре!

Ну, прости, моя радость, вечная надежда и опора.

Все гениальное – просто. Феномен гениального ученого кроется в его жизненной позиции христианина: «Доверие выше веры. Вера в Бога – теория. Доверие Богу – практика. Доверять значительно тяжелее, чем верить. Мы должны полностью полагаться на волю Бога, несмотря на самые невыносимые условия существования» А. Ф. Лосев