Рубрики
Дневник памяти

Самое светлое воспоминание о моей юности – мое 16-летие. Папа сделал мне подарок: завел в алтарь и спросил, какой я хочу выбрать путь в жизни, кем хочу быть. До этого момента я не задумывался об этом. Подумав, сказал, что хочу быть священником, как он. Мне очень важно было быть таким, как он. Отец мне подарил тогда свой крест иерейский, серебряный дореволюционный крест, особенно ценный для него. Сказал: «Я тебе дарю сейчас, так как не знаю, доживу ли до твоего совершеннолетия, это мое родительское благословение». Это событие перевернуло все мое сознание, мою душу. С того момента я ни на минуту не усомнился в правильности выбранного пути.

Папа был хорошим священником для людей и отцом для нас. По тем временам у нас была большая семья – пятеро детей: я и четыре сестры. Отец отдавал последнее, чтобы мы были одеты, сыты, при этом сам мог оставаться в старом подряснике. В школьном возрасте я ощутил на себе негативное отношение со стороны одноклассников, потому что был сыном священника, меня дразнили «попом». Но, видя отношение отца к нам и к людям, мысль, что он чем-то не тем занимается, не приходила в голову. Наоборот, больно было, что к доброму и любимому мною человеку вот так незаслуженно плохо относятся. В школе не раз дрался за отца и за это обидное «поп», дрался за справедливость, о которой тогда мало что знал. Потом я увидел, что отца моего уважают многие люди, даже нецерковные, приходят к нему за советом, утешением, добрым словом. Но все же травля была принята не только среди детей, но и среди взрослых. Времена такие были: в сердце у человека было одно, а людям показывать часто приходилось совсем другое.

* * *

Наш папа много беседовал с нами, когда мы возвращались из храма, спрашивал, что мы слышали, что поняли во время службы. Он выслушивал нас, ему было крайне важно, что мы услышали, что узнали! Родители были очень религиозными, но это был не фанатизм, а живая вера, любовь к Богу, людям и непрестанное познание Премудрости Божией. К нам приезжало много людей, в том числе гонимых священников. Мои мама и бабушка были верующими. Маминым духовником был преподобный Кукша Одесский, он и благословил ее на брак с папой. Мама рассказывала, что с детства хотела принять монашеский постриг, но духовный отец сказал, что ее предназначение – рожать детей и воспитывать их в живой православной вере. Тяжело ей было в это поверить, хотелось совсем иного, но, доверившись духовнику, мама вышла замуж за отца. У родителей родилось семеро детей: пять девочек и два мальчика. Но двое, мальчик и девочка, умерли, так как условия жизни нашей семьи были непростыми. Знаю, что прежде, чем владыка Вениамин забрал нас в Иркутск, родителей хотели лишить родительских прав за то, что они воспитывали нас в вере открыто, без утайки. Сестра в школу ходила с нательным крестом, нас учили молитвам и крестному знамению. Родителей считали ненормальными, а нас хотели забрать в детский дом. Отношения между мамой и папой всегда были удивительно хорошими, чистыми и уважительными, они были друзьями и помощниками друг другу.

* * *

Часто ко мне приходят молодые родители и спрашивают, как правильно наказывать детей. Мне вспоминаются уроки, преподанные отцом. Наказывал отец редко, но всегда по делу. В качестве наказания были земные поклоны. Помнится одно наказание в 1000 поклонов. Дело было так: в субботу мы после каких-то школьных мероприятий схитрили и не пошли на вечернюю службу: больно уж не хотелось. Отец пришел, спросил, как дела, почему мы не на службе, а нам ответить было нечего, мы и начали обманывать. От нас не то, чтобы требовалось ходить на службу, но как-то само собой было заведено: мы-то жили на огражденной территории при храме, из дома выходишь – сразу церковь. Мы буквально выросли у церковной ограды. Наказал нас за хитрость и обман. Сказал: «Мы два часа молились на службе, а теперь вы молитесь, кладите земные поклоны». Мы понимали, что, скажи мы правду, не последовало бы наказания, но отчего-то поступили нечестно, и отец это сразу увидел. Не помню, сколько поклонов мы успели сделать за эти два часа, но урок запомнился на всю жизнь. Этот урок в течение жизни служит, но как этому научить других? Это не передать как метод, ведь за наказанием стоит любовь и вера в то, что оно пойдет на пользу. В этом вся педагогика.

* * *

Мой папа родом из поселка Подгородное Днепропетровской области. Отец родился в 1931 году, пережил голодомор, войну, видел, как умирают близкие. Рассказывал, как строили со своим другом, ныне тоже священником о. Евгением (Солодким), землянку и туда зарывались молиться, когда жили в постоянном страхе и тревоге среди немцев-оккупантов. Молитвы в землянке успокаивали, хотя бы на время помогали забыть о войне и положиться на Бога. В армии отец рисовал себе иконочки и молился по ночам, за что его наказывали. Но даже в сталинские времена ходил в самоволку за 10 км на Литургию, молился и возвращался в часть тайком. После армии – курсы диакона. Власти, видя живую веру моего отца, не давали разрешения на рукоположение. Тогда опасались горящих священников, нужны были послушные исполнители, готовые служить идеям власти. В нашей семье хранятся документы с просьбами архиереев рукоположить моего отца и столько же запретов от ответственного по делам религии. Епископы отправляли его из одной области в другую, чтобы рукоположить, но везде был отказ. В советское время нельзя было рукоположиться без разрешения властей, особенно жестко было на Украине, где многие епископы контролировались властями. Папа рассказывал, что когда приезжал епископ, то храмы часто закрывались, так как все знали, что этот епископ сотрудничает с КГБ. Смог он рукоположиться только в Сибири, когда мне уже было 4 года. В Иркутске жил владыка Вениамин Новицкий (епископ Чебоксарский и Чувашский, в те годы епископ Иркутский), к которому ехали рукополагаться все изгнанные, неугодные властям. Папа взял отпуск и поехал в Иркутск. Владыка Вениамин и рукоположил его. Дал денег, чтобы папа мог забрать нас из Украины, предоставил отцу приход и поселил нашу семью в церковном доме. Мои детские воспоминания о епископе светлые и теплые: непривычным для священника было то, что владыка Вениамин был лысый – это последствие концентрационных лагерей, в которых он смог выжить. Он был очень благодатным и помогал тем, кого отвергала советская власть, дал путевку в жизнь многим репрессированным и изгнанным. Особенную заботу проявлял по отношению к украинцам, так как часть его жизни до войны и лагерей плотно связана с Украиной. Владыка всегда говорил, что сам он уже, кроме Бога, давно ничего не боится.

* * *

Иркутск из-за неподходящего климата мы вынуждены были покинуть. Владыка благословил ехать поближе к привычным для нас условиям. Нас приняла Тамбовская епархия. Владыка Тамбовский назначил папу настоятелем старого деревянного храма, который был закрыт (давно не было священника), в глухом селе Осиновый Гай в 100 км от Тамбова, на родине Зои Космодемьянской. Ее дедушка был священником, его убили комсомольцы зимой, а тело нашли в реке только по весне. В селе его очень почитают и много знают о его жизни и подвигах, сейчас о. Петра Космодемьянского готовят к канонизации. Возле храма, где служил отец, он и похоронен. Там прожили мы 10 лет, организовался приход, там я пошел в школу. Папа, мастер на все руки, восстановил церковь. Мы тоже помогали: красили, делали иконостас, копали колодец – все с желанием и радостью. Деревенским жителям важно было видеть, что отец не меньше других трудится в огороде, в доме, везде, где необходимы мужские руки, но никогда не пропускает службы, молитвенного правила. К нему приходили за советом тайком по ночам. Помню учительницу, которая в школе вынуждена была «прессовать» меня, а вечерами, как и многие другие, тайком перелезала к нам через забор. Помню и директора колхоза – партийные люди тоже стали приходить беседовать и, как могли, помогали храму. К нам в дом приезжали священники, которых не допускали служить, прошедшие лагеря, гонения и огромные трудности, о которых сейчас только книги расскажут. Сколько же в них было любви! Ни ропота, ни желания, чтобы справедливость восторжествовала, одна только любовь и доверие Богу!

Такой был в советское время расцвет сельского храма, в радиусе 50 километров от которого ничего не было. Помню пасхальные дни, когда многие партийные работники переодевались в стариков, чтобы тайком пройти на богослужение. Хотели быть другими, тянулись к свету, но система им не давала свободы. Они не были двуличными или лукавыми, напротив, по мере сил тянулись к Богу. Я воспринимал эту их «двойную жизнь» нормально, понимал, что часто в школе меня «прессуют» не потому, что со мной что-то не так, а потому, что так было нужно, потому что я – сын священника.

* * *

На проповедь с амвона был наложен строжайший запрет. Можно было читать проповедь только из Вестника Московской Патриархии. В храме всегда стоял человек, который за всем следил: это был уполномоченный отдела по делам религии. Несколько раз приезжали вербовать папу, кагэбэшники говорили, что они сами верят в Бога, но требовали хоть что-то сказать, на кого-нибудь донести, о чем-то доложить. Папа отказывался. Надо сказать, они к этому относились с уважением, но слежка была везде. Помню, когда я стал немного старше, папа, когда мы шли куда-то, просил, чтобы я отставал от него немного и смотрел, кто за ним идет. Или говорил, что отвлечет кого-то, а я в это время должен был что-то у кого-то взять и кому-то передать. Это были не игры в шпионов, это свидетельство, что, несмотря на непростые времена, люди делали то, что считали самым важным для себя.

* * *

Так пристально за нами следили еще и потому, что в нашей семье доживал свой век человек, особо ненавидимый и гонимый советской властью – старец Димитрий Лапушкин. Он был из бывших военных, странник, молитвенник, человек большой веры, духовник отца и всей нашей семьи, мой крестный. В тюрьмах за свою веру он провел около 25 лет. Уж очень опасались его власти, КГБ даже запретил причащать его в храмах. Приходили, приказывали выгнать Димитрия, обещали, что за это перестанут нас преследовать. Когда мы, уже после перестройки, вернулись в Днепропетровск и я отслужил в армии, старец умер, но отцу еще два года не давали служить, по-прежнему он оставался в немилости у властей и не мог устроиться в храме даже псаломщиком. Сейчас мы с моим крестником иереем Димитрием собираем материалы, чтобы издать брошюру о жизни этого удивительного старца. Он похоронен рядом с моим папой, и до сих пор люди приходят к нему на могилку и получают помощь и исцеления.

У него была отдельная келья, куда не заходила ни одна женщина. Вставал он в 5 утра, молился до 9. Потом выходил побеседовать и опять до обеда с молитвой был в келье. Людей к нему приезжало всегда около 20 человек, и он подолгу с ними беседовал. Он был живой легендой, и люди знали его жизнь, знали, как Господь помогает по его молитвам. Помню случай, когда он одной монахине, как только та приехала к нам, сказал срочно возвращаться домой, а та не понимала зачем, ведь только приехала издалека. Послушалась, вернулась домой, а там ее мама скончалась. Не смогла бы она проститься с матерью, если бы не старец.

* * *

Он был очень аккуратным, вежливым, добрым к людям. Уже когда в Днепропетровске жили, помню, он зайдет в общественный транспорт и всем поклонится, поздоровается. Люди в ответ сразу начинали улыбаться, все вдруг озарялось добротой. Когда ехали на службу, он выходил на несколько остановок раньше. Я удивлялся тогда, почему мы не доезжаем до храма, а он отвечал, что нужно дойти до храма пешком, хотя бы столько пройти, на сколько сил старческих хватит. В молодости он всегда ходил в храм пешком, не важно, сколько километров нужно было преодолеть.
Случаев, связанных со старцем, бесконечно много, вот, например, забавный о водительских правах. Еще до призыва в армию я получил право на вождение, и документы должны были прислать из Тамбова. Меня уже забирали на службу, записали, что я водитель, а прав так и не прислали. Спрашиваю у крестного: «Что делать?», а он отвечает, что права мне там не пригодятся, что и так буду водителем. Я все время службы на машинах ездил, мне даже подняли категорию, водил боевую машину, командира возил, и никто ни разу не спросил о правах. В это трудно поверить, ведь ко мне в армии предвзято относились, да и время было советское, бюрократическое. А когда вернулся домой, пришли и мои права. Я только тогда вспомнил, как крестный сказал, что машину водить буду, а о правах никто не спросит.

* * *

Я попал в армию в 1985 году, на заре перестройки. Когда меня привезли в воинскую часть, узнали, что не комсомолец, очень удивились, сказали, что через неделю обязательно примут в комсомол. Еще больше удивились, когда я ответил, что никак не могу вступить в комсомол, потому что верующий христианин. Произошла заминка.

– Сектант, что ли? – спросили они.

Я ответил, что православный.

– Неужели у нас еще есть верующие люди?– спросили меня.

Я ответил, что есть и что у меня отец священник. Меня сразу же послали к командиру роты, чтобы тот разобрался. Мне было не страшно, наоборот, я был абсолютно спокоен и понимал, что все идет как должно. Я искренне ответил, что службу нести буду, но в комсомол не поступлю. Они спросили, что, может, я еще и молиться буду здесь, на что я ответил, что, конечно, буду, если позволит время. После «учебки» через полгода я стал уже младшим сержантом, потому что был отличником, как-то все давалось легко, молитвы близких помогали. Но когда и тут узнали, что я некомсомолец, то моего командира роты наказали за то, что посмел дать звание сержанта.

– Не может командовать некомсомолец комсомольцами, тем более верующий, – выговаривали ему.

Со временем меня стали уважать и солдаты, и офицеры. Когда я был в карауле или дневальным, то при малейшей возможности они со мной говорили на религиозные темы. Спрашивали о Боге, о жизни и смерти, о том, почему я верю, все пытались понять, нормальный ли я, и каждый раз приходили со своими вопросами и житейскими проблемами.

* * *

Перед армией папа просил старца дать мне наставления, так как неизвестно было, застану ли я его потом. Крестный спрашивал, что меня волнует, а я по молодости говорил, что ничего не волнует, в Бога верю и в семинарию поступлю. Он сказал, что и в семинарию поступлю, и священником буду. Спросил, есть ли у меня духовные вопросы, на что я ответил: «Нет». Теперь я жалею, что у меня не было тогда духовных вопросов, но, видимо, до всего нужно дозреть, дорасти. Тогда жизнь казалась понятной, простой, о чем спрашивать, я не знал. Потом, когда стал священником, вопросов появилось очень много, но теперь не могу их задать. Крестный говорил, чтобы я приходил молиться на могилку, и он всегда услышит и поможет. Когда в семье трудности или у моих близких скорби, мы всегда идем помолиться к крестному. Он имел от Бога дар любить, поддерживать людей в те времена, когда даже исповедь могла быть разглашена или храм наутро разобран. Сила его молитвы для меня и моих близких не вызывает никаких сомнений.

* * *

Мой отец прошел путь изгнаний, и чужая боль ему всегда была близка. У него первого в Днепропетровской епархии в перестроечные времена появились воскресные школы. Видя его активность, отца опять перевели, но на этот раз не так далеко, как прежде, а в Запорожье, вторым священником. После смерти настоятеля храма в Запорожье им стал мой отец и сразу начал строить большой комплекс с храмом и воскресной школой. При советской власти у него в храме уже пел детский хор воскресной школы. Удивительное дело, но люди верили ему и многие сами находили его, чтобы сделать пожертвования на храм. Как у него получалось вначале 1990-х за неделю по 70-100 человек крестить, по 30 пар венчать? Когда папа приехал в Запорожье, на всю область было семь приходов, и два из них в самом городе. Потом началась массовая популяризация Православия. Но это был не истинный интерес к Церкви, а скорее мода. Истинно верующих, как и во все времена, было мало, потому что людей, ищущих смысл жизни, немного, в основном, все ищут устроения и благополучия в обыденных земных делах.
Папа окормлял детские дома, ездил в больницы и, казалось, был везде, где нужна помощь пастыря. Трудные годы изгнаний, когда он был вынужден покинуть Украину, разожгли в его сердце огонь, который горел любовью к людям и к Богу. В 1992 году он сделал проект строительства храма, подготовил документы, но сердце не выдержало и в возрасте 60 лет он умер.

* * *

Непростые времена подарили нам святых людей. Живые легенды нашего времени, которые ушли, но оставили глубокий след. Я был хорошо знаком и посещал старца Иоанна Крестьянкина, он благословлял меня на брак, когда уже моего крестного не было. Отца Иоанна постоянно допекали в монастыре, а он говорил, что не надо за него заступаться. У мамы сердце разрывалось, как послушник издевался над старцем Кукшей Одесским, как он его недокармливал, мог выгнать на улицу, а тот не роптал и говорил, что так он ему помогает войти в Царствие Божие. Удалось побывать у старца Николая Гурьянова на острове Залит. Мучил меня тогда один вопрос: строить ли храм. Место не самое лучшее, на окраине города, времена тяжелые, одолевали разного толка сомнения. Он выслушал, стал молиться при всех людях. Помолившись, благословил ехать домой и больше не сомневаться, храм будет и все устроится. Сейчас на окраине Днепропетровска стоит огромный храмовый комплекс с несколькими храмами, школой, учебными аудиториями и другими постройками и хозяйством. Вот такие чудеса по молитвам подвижника. Когда я сам слишком погружаюсь в мирские дела, в какое-то мирское понимание сути вещей, передо мной встают образы близких мне людей, моих духовных наставников. Тогда я останавливаю себя и стараюсь посмотреть на все, что делаю, их глазами, глазами Вечности. Многое встает на свои места, суета уходит, и вдруг становится очевидным, что только если все делать и жить для Бога, то каждая мысль, чувство, событие обретают совсем иной Смысл, и жизнь видится настоящим Даром и Чудом.