Рубрики
Дневник памяти

В детстве меня не крестили. Наверное, опасались гнева гипсовой головы дедушки Ленина.

Когда мне было четыре года, бабушка повела меня в недействующий храм, превращенный в музей. Там было красиво, много позолоты и икон. Маленькие резные ворота в стенке с иконами были распахнуты настежь. Мне подумалось, что мы очень удачно пришли – наверное, не каждый день их открывают. Может, только в самый главный праздник, на Первомай, например? Но на улице была зима и холодно, а Новый год – только через «сколько пальцев на руках».

За этими маленькими воротами стоял красивый стол, а на нем маленькая золотая церковь! Наверное, эта штука очень важная и секретная, если ее держат на таком столе. Там, наверное, попы хранили Самое Главное.

– Бабушка! А за теми воротиками Рай? Вот бы туда попасть!

– Нет, Вовчик. Там Алтарь – такое святое место в церкви...

Мне вдруг пришло в голову, что если Бог есть, то Он возьмет и пройдет прямо сейчас где-то там, в Алтаре. Но этого не случилось...

Вместо ожидаемого мной Бога внутри Алтаря прошла какая-то крупная женщина, видимо, работающая в этом музее. Она была одета в несвежий черный халат и, громко хрустя, грызла яблоко. Мне почему-то подумалось, что это очень нехорошо и неправильно. Ну не может быть подсобки для веников там, где на красивом столе стоит золотая церковка! И тетки там яблоками хрустеть не должны!

Тогда я еще ничего не знал о Еве. Это был первый стук милостивого Бога в мое сердце. А через четырнадцать лет Он постучался настолько громко, что не открыть Ему я просто не смог...

 

Впоследствии многое забылось за суетой взросления. Я хорошо окончил школу, поступил в политех. Слушал британский рок. В годы моей юности не было наркотиков, но был дешевый портвейн. И ночных клубов не было, тем более таких, как сейчас. Но были дискотеки, которые учителя и всякая комсомолия пытались контролировать. Но у меня была своя дискотека: я просто крутил музыку в незаконно захваченном бомбоубежище (мы так «шкодили» – взламывали двери бомбоубежища, расписывали стены и устраивали в нем дискотеку). В результате работниками Печерского РОВД она была закрыта. Но я не очень переживал, потому что мне скоро надо было уходить в армию.

И выходки, и шутки были в нашей компании простые и добрые. Мы чудили, не унижая и не оскорбляя друг друга. Нельзя утверждаться за счет кого-то, вытирая об кого-то ноги. Это человек должен понять еще до того, как возьмет в руки Священное Писание и научится быть человеком.

 

***

 

Когда меня спрашивают, как я стал монахом, обычно в ответ ожидают услышать что-то романтично-шизофреничное: «Вернулся из армии, надо было где-то заработать деньги. Я пошел на стройку. Раньше я был очень красивым – высоким, русоволосым, голубоглазым. Но когда на меня упала чугунная плита, я все забыл напрочь и стал говорить на французском языке. Меня никто не мог понять. А любимая девушка, которая меня из армии ждала, как услышала, что я по-французски говорю, поняла, что это конец наших отношений. Ну, куда мне деться? Никто меня не понимает, я остался вообще один, говорю по-французски, плитой ударенный, маленький, лысый, толстый. Иду, смотрю – монастырь. Меня там схватили, насильно постригли, и я очнулся уже монахом». Это стандартная душещипательная история, которую ждут от монаха, чтобы потом охать и удивляться: «Как же вы докатились до такой жизни?!» На самом деле стоит вспомнить замечательные слова о том, что не мы находим Бога, а Бог находит нас. Грош цена тому «богу», которого можно найти, как пятак на дороге. Но Бог нас находит, Он нас призывает. Наверное, для каждого человека его жизненный путь, его выбор редко бывает спонтанным. Все случайности – это не понятые нами закономерности.

Вообще-то меня несколько смущает, когда говорят «стал монахом». Думаю, я монахом еще не стал. По-настоящему сказать о том, что человек стал монахом, можно только в прошедшем времени – он был монахом. Потому что монашество – это путь длиной в жизнь. Иногда приходится слышать: «Человек ошибся в выборе, став монахом». Это неверно. Человек может ошибиться, но Бог не ошибается. Если человек приходит к монашеству, значит, у человека есть все, чтобы в этом статусе спасти свою душу. Что привело меня на этот путь? Несчастная любовь? Нет. Были дни, когда я любил и был любим. Не знаю почему, но мне трудно было себя представить в семейной жизни. Когда человек мечтает о доме, семье, детишках – это прекрасно. Но я никогда не видел себя в такой роли.

Мой выбор не предваряли фейерверки и потрясения. Я восстановился на первый курс КПИ после армии. Но в конце учебного года пришел в деканат и сказал: «Все, я ухожу, всем пока». Замдекана спросил:

– Зачем ты забираешь документы? Задолженность – не проблема, все решим.

– Если честно, я в другое место хочу поступать.

– Надеюсь, не в военное училище?

– Нет, я в наряды и караулы уже находился, не хочу, – улыбнулся я.

– Значит, в семинарию…

– Да.

– Молодец! – прозвучал искренний ответ.

В то время все поступающие в семинарию обладали гипермотивацией. Это был первый год, когда Церковь стала свободной. Мы уходили, практически сжигая за собой мосты, абсолютно не зная, как ситуация может измениться завтра, и понимая, что для советского общества мы становимся изгоями. Мы шли в семинарию действительно по зову сердца. Это сейчас нужно иметь какой-то набор знаний для поступления. А тогда было по-другому, поскольку у нас и книг-то не было – хорошо помню фрагменты Евангелия и молитвы, переписанные в тетрадки и блокноты. Но была решимость оставить все и пойти за Христом. Благословивший меня в семинарию батюшка[1]  сказал: «Поступай, не бойся, там тебя всему научат». И я начал жизнь с чистого листа…

 

***

 

Меня потрясла сама атмосфера духовных школ – это настоящее братство во Христе. Поразило и то, что самые благочестивые, подготовленные, искренне верующие семинаристы – дети священнослужителей. Однако и неверующие, ничтожества и лицемеры – тоже «поповичи». Наверное, это зависит от того отца, которого они видели дома, – служащего Богу или «работающего попом».

Но в памяти остались только лучшие. Хорошо помню, как мой одноклассник по семинарии получил повестку о призыве в армию. И тут приехал его папа, замечательный священник, маститый митрофорный протоиерей [2] (ныне уже покойный). Подошел к ректору, говорит:

– Моего сына хотят забрать в армию.

– Ну, мы что-нибудь придумаем… – отвечает владыка ректор [3]

– Не надо придумывать. Вперед, в армию! Чтобы всю юношескую дурь выбило.

И этого семинариста забрали в войска. Я помню, каким он уехал. Потом изменили срок службы, и он прослужил не два года, как должен был, а полтора. Вернулся и жалуется: «Елки-палки, я только себя «дедушкой» почувствовал, а тут опять в семинарию, за парту». Я посмотрел, насколько изменился, вырос, возмужал мой товарищ: уезжал мальчишкой, а приехал настоящим взрослым мужчиной. Сейчас он замечательный киевский священник [4] , достойный преемник своего отца.

«Довольно для каждого дня своей заботы» (Мф. 6:34), как сказано в Писании. Когда у меня появилась мысль о монашестве, я был во втором классе семинарии. Слава Богу, я встретил замечательных монахов, настоящих. И всем тем, кто хотя бы один раз задумывался о монашеской жизни, я рекомендую такой критерий выбора: если вас кто-то будет звать в монашество, бегите от этого человека. Настоящие монахи, если видят, что кто-то стремится в монашество, будут отговаривать всеми силами, испытывая, насколько это желание подлинно. С тебя должна облететь вся «внешняя шелуха». Это должен быть действительно внутренний выбор, и когда тебе говорят: «Зачем тебе это нужно? Да перестань. Иди лучше женись!», ты осознаешь, что без этого просто не сможешь жить. Понимаешь, что хочешь быть воином Христовым, служить именно в этой «гвардии». Как в войсках. Есть линейные, армейские части, а есть части гвардейские. Так вот, гвардейская часть – это не просто красивая форма, аксельбанты и гвардейский значок. Гвардия – это «гвардейский полк прорыва», когда ты голыми руками танк должен уметь остановить. Это когда тобой затыкают все прорехи обороны, и ты, в общем-то, пушечное мясо... Это очень хорошо было заметно, когда летом все семинарские священники разъезжались к семьям, и богослужебный семинарский график вдруг оказывался «в дырах». И тут выручали монахи.

– Отец Валериан, вы должны завтра идти исповедовать в Покровском храме.

– Я не пойду.

– Вы монах, как вы можете отказываться!

– Я не пойду исповедовать в Покровский потому, что завтра служу в храме Иоанна Лествичника. Вот там я и поисповедовать успею. Там народу немного – я справлюсь.

Наверное, монахи – это самые плохие люди на Земле. Но их от других плохих людей отличает то, что они сами о себе это знают и хотят как-то исправиться.

 

Первое прошение о постриге я подал еще во втором классе семинарии, и у меня сложилось впечатление, что его потеряли. На самом деле просто смотрели, насколько серьезно я отношусь к своему выбору. В четвертом классе духовник благословил подать прошение снова. И опять – тишина, а время идет. Обычно нас постригали в Рождественский пост. За два дня до поста по территории гулял владыка ректор, покойный архиепископ Александр (Тимофеев). Мы к нему подошли, говорим: «Владыко, благословите», а руки не подставляем, потому что они все в краске (мы тогда крылечко ремонтировали). Говорит: «Молодцы, молодцы. Хорошая работа». И все. Завтра наступает Рождественский пост, а нам ничего не сказали. Заканчивается четвертый класс семинарии, и похоже, что придется ехать к себе домой. Что учился, что не учился… Настроение скверное, погода мрачная, дождь холодный и на душе гадко. Думаю – пойду на площадь и куплю мороженое, хоть поем перед постом. Уже стемнело, смотрю – кто-то в черном идет навстречу, а это лаврский послушник Игорек [5], мой соученик. Он был очень светлым замечательным человеком. Как-то меня один батюшка спросил: «А что ты думаешь о нем?» Я отвечаю: «Честно? Я думаю, что таких потом канонизируют». В нем все свидетельствовало о внутренней святости. Через многие годы Господь сподобил меня приложиться ко кресту на его могиле, в далекой Якутии. Так вот, он подошел ко мне и спросил, почему я такой грустный, а как услышал о причине моей тоски, обнял меня и сказал: «Брат, не печалься, тут все зависит от Божией воли и преподобного Сергия. Если есть Божия воля стать тебе монахом, то Господь тебя утешит, ты и мороженое не успеешь съесть». Я купил мороженое, но только вернулся в келию и добавил в кружку с желанным десертом варенье – стук в дверь, заходит какой-то студент, зовет меня к первому проректору [6]. «Вызывали?» – спрашиваю, заглядывая в кабинет, а он говорит: «Пойди к ризничему, он скажет, что тебе надо». Пока я ходил и узнавал, что уже есть благословение мне готовиться к постригу, и отец-ризничий выдавал облачение, мороженое мое и растаяло… Накануне я прочел замечательные слова иеромонаха Серафима (Роуза): «Когда мы начнем очищать свою душу, мы будем видеть в происходящих вокруг событиях не проявление нашей греховной воли, а изъявления Божией воли о нас».

 

***

 

Помню, это было какое-то воскресенье между Пасхой и Троицей. Я служил седмичным священником. Алтарь наполнен светом, евхаристический канон, я поклоняюсь Телу и Крови Христовым. И вдруг осознаю, перед Кем я стою! Наверное, каждый священник хотя бы раз в жизни такое переживает. Это нечасто дается… Иногда бывает единожды, чтобы ты просто понял это, старался сохранить на всю жизнь. Я могу очень долго приводить какие-то аналогии и аллегории, что же такое «предстояние престолу Божиему». Но скажем так: старшие меня и так поймут, младшим не объяснишь. Это мистический духовный опыт, который есть у каждого христианина, опыт молитвы, когда говорят: «Господь сердца коснулся». Хорошо, что в алтаре был отец Ростислав (Девятов), мой первый духовник, и сказал: «Постарайся это запомнить и сохранить как можно дольше».

Двадцать два года священства слились в один длинный-длинный год. Рождество – короткие святки, не успели все колбасы наесться, как уже начинают петь «На реках Вавилонских», «Покаяния отверзи мне двери», готовимся к посту. Прощеное воскресенье. Только наконец запомнили до конца молитву Ефрема Сирина, тут уже «Христос воскресе» запели, Пасха. После Пасхи через неделю наступают поминальные дни. Проходит какое-то время, послепасхальное радостное отдохновение – целых 40 дней после Пасхи. Вознесение, Троица, а после Троицы наступает лето. На Покров лето заканчивается, неожиданно появляются желтые листья, потом наступает слякоть, дождь, а там глядишь – снег начинает срываться… Рождественский пост и Новый год на пороге.

Хотя этот праздник попадает на пост и христиане по-разному к нему относятся, я предпочитаю в Новый год быть со своими родителями и много-много лет эту традицию не нарушаю. Мне дороги воспоминания детства, когда Новый год мы встречали огромной семьей. Сейчас большинство уже в Вечности, но у меня есть любимые папочка и мамочка. Новый год мы встречаем вместе. Посидим за столом, поболтаем о том о сем… Потом мама спать пойдет, а мы с папой еще фильм хороший посмотрим. О чем-нибудь интересном поговорим, а потом каждый угнездится в своем уголке. На следующий день я еще посижу с родителями до вечера и пойду к себе домой, благо рядом, всего двадцать минут пешком. Потом еще чуть-чуть – и опять Рождество. Все, круг замкнулся, и так из года в год, из года в год…

Раньше говорили: «У нашего прихожанина день рождения, не забыть бы его поздравить». А сейчас говорим: «К Сашке съездим на могилку?» – «Съездим». Вот так. «Как она там, школу окончила?» – «Так уже в институте учится, на третий курс перешла».

Как будет дальше? Я не перестаю удивляться жизни, я ее очень люблю, хотя понимаю, что это всего лишь большой экзамен. Это проверка, время, которое нам дано для того, чтобы понять, что такое хорошо, что такое плохо. Меня спрашивают иногда: «Отец Валериан, кто вы сейчас?». Я отвечаю: «Игумен». «Что, ни архимандритом, ни епископом не хотите быть?» Я, честно признаюсь, написал официальный отказ от архимандритства. И очень серьезная причина для этого есть. Наш благочинный сказал владыке Феодосию: «А у нас есть батюшка, который отказался от архимандритства». Владыка ко мне: «Отец Валериан, это что такое, почему?» А я тут и «раскололся», говорю: «Владыко, эту историю, наверное, не все поймут, но я по-монашески вам расскажу, вы поймете».

Я документы подал и приехал сдавать вступительные экзамены в Московскую духовную семинарию. Мне исполнился 21 год, я «блаженный» после армии. И худой, к слову сказать. Вдруг смотрю – бабка в сторону Троице-Сергиевой лавры идет. Бабулька необыкновенная, вся в каких-то ангелах, в крестах – я таких не видел никогда. Ну где я великосхимниц мог видеть? Идет старушонка с котомкой. Я – мужик здоровый, и просто так говорю:

– Бабушка, давайте я помогу сумку нести.

– Ну, давай, сынок.

– Вы же в лавру, я тоже туда.

Посмотрел я на эту бабульку, а она вся светится добротой и любовью. Есть такие люди, которые светятся внутренним светом Христовым.

– Бабушка, я вижу, вы верующая.

– Ну да, вроде как бы, – улыбается.

– Помолитесь за меня.

– За кого помолиться?

– За Владимира помолитесь. В семинарию хочу поступить.

– А зачем это тебе?

– Я просто понимаю, что без этого погибну.

– Ты не бойся, не волнуйся, поступишь. Все нормально будет, – говорит она, улыбаясь.

И тут я понимаю, что бабка «что-то знает». Не каждый день встречаешь на улице пророка, и надо же о чем-то спросить. Ну, я и спросил: «Бабушка, а когда я умру?» Она оборачивается, улыбается и говорит: «Летом». Какой вопрос – такой ответ! Я ошарашен, но не унимаюсь: «И кем?» – «Игуменом». Это может показаться чудачеством, блажью. Но обычно монахам так не кажется. Так что быть архимандритом, епископом или схимником мне очень не хочется. По принципам «не тронь – не сломается» и «от добра добра не ищут». Вдруг есть шанс умереть достойно игуменом Валерианом. И я за это держусь. Однажды летом и помру. Господь знает.

 

[1] Протоиерей Александр Генераленко.

[2] Протоиерей Николай Запорожец (†2006 г.).

[3] Архиепископ Александр (Тимофеев, †2003 г.).

[4] Протоиерей Евгений Запорожец.

[5] Епископ Зосима (Давыдов, †2010 г.).

[6] Архимандрит Венедикт (Князев).