Выбор по авторам
ВСЕ АВТОРЫ

Дмитрий Забелин

Любовь в действии

Кто тебя победил, старик? Никто. Я просто слишком далеко ушел в море.

 (Э. Хэмингуэй. «Старик и море»)

 

Богатые туристы ничего не поняли. Они смотрели на скелет огромной рыбы и думали, что это акула. Может быть, хвост немного был не обычным. Потом они сели на катер и уплыли. А скелет рыбы забрало море. Туристы приехали домой и на званых вечерах рассказывали о своем путешествии. Они рассказали об акуле с не совсем обычным хвостом. Все, что богатые туристы захотели узнать о Рыбе, которую любил и убил старик, о могучей Рыбе, которая стала ему братом — это ее хвост. Из всех людей на земле только один старик знал, какая красивая она была на самом деле. Но доказать ее красоту он не мог. Ведь Рыбу съели акулы. А потом море забрало ее скелет. Но об этом позже.

 
Все, что осталось от детства

О самом главном

Откуда берутся дети, и как их делают я впервые узнал, конечно же, во дворе. И сразу рассказал об этом двоюродному брату. По страшному секрету. Надо ли говорить, что брат сразу пошел и рассказал этот секрет своей маме — моей тете. Орать и разбираться прибежал к нам дядя. Долго же он «разорялся». 

 
Мой друг

У меня есть друг. Сначала он моим другом не был, а потом умер и стал. Так бывает. И я решил о нем рассказать. Очень долго у меня ничего не получалось. В голове проносились какие-то звенящие бронзой фразы, которые обычно звенят в некрологах. Я даже не мог почему-то назвать его имя. Долго и извилисто к этому подбирался и не получалось. Потом стало ясно, почему. Писать-то мне было нечего. Я не знал его настолько, чтобы о нем рассказывать. Не жил вместе с ним, не работал, не выпивал в поезде по пути в Тамбов или Жмеринку. Даже не говорили ни разу. Но не написать я уже не мог. И тогда в голову пришла одна простая вещь: если я хочу рассказать о нем, то писать нужно о себе. Так родилась первая фраза — у меня есть друг. И ничего он не умер. Он просто ушел жить. Смерти вообще-то нет. Он сам так и говорил. А зовут его Александр Столяров.

Войти в реку

Однажды давным-давно владетельный князь, властелин земель и людей приказал прорыть канал, который соединил два рукава реки. Канал вырыли настолько глубоким, что он сохранился до сих пор. С виду он похож на настоящую реку. Один его берег обрывистый, а другой пологий, от самой воды поросший густым лесом. Достаточно быстрое течение не замедляют излучины и повороты. Несколько километров канала будто проведены по линейке. Здесь водится огромное количество разной рыбы. По ночам рыба начинает охотиться и шлепки по воде заставляют вспоминать рассказы о доисторических монстрах.

 
Сотник

Кентурио первой когорты десятого легиона Гай Кассий Лонгин никогда не видел снов. И это было хорошо. Тридцать лет на службе сенату и народу Рима требуют отсутствия колебаний и сновидений. Их у центуриона никогда и не было. Но в последнее время, каждую ночь, в час, когда солнце еще не думает показываться из-за края горизонта, он просыпался, где бы ни приходилось ночевать. И долго не мог уснуть. И тогда все, что во сне приходит обрывками и кошмарами, к нему приходило вновь ожившей реальностью. 

 
Мытарь

Шелестом пальм и криком уличных торговцев просыпался Йерихо. Солнце едва поднялось, но уже обещало жаркий и душный от влаги день. Влажность и жара прекрасно подходят для созревания фиников, но никак не для сердца пятидесятилетнего мужчины, которому давно не мешало бы скинуть хотя бы сиклей пятнадцать своего веса.

 
Прорва

Кошку я сразу назвал Прорвой. Она поглощала все, что ей давали. Хлеб. Печенье. Картошку. Майских жуков. С жуками я даже эксперимент поставил: давал ей одного за другим пять штук. На пятом эксперимент был остановлен. Мне было ясно, что Прорва съест столько жуков, сколько я ей дам. Десять. Двадцать. Двадцать пять. Я сходил к холодильнику и отрезал ей кусок говядины. В этот вечер я впервые услышал, как Прорва мурлыкает. После говядины, запитой молоком, она съела еще две котлеты, триста граммов соленой кильки, два куска хлеба и косточки от курицы. Вечером Прорва сидела у дороги на лавочке и тихо урчала, как советский холодильник «Донбасс» в период ремиссии.

 

 

Поросячья этика

Ночью я проснулся от острого чувства щемящей тоски и боли о Пятачке. Мне было не просто его жалко — я горевал вместе с ним и о нем. Слезы лились потоком, рыдания не прекращались до утра. В своей недолгой жизни мне еще никогда и никого не было так жаль.

 

Одноклассники точка. Неживой журнал.

       Уходят... Где-то в груди еще резонируют звуки заупокойной. Три горсти в сырую глину вывороченной земельной внутренности. Парни с лопатами привычно и ловко утаптывают землю: чтобы не просела. Теперь цветы. Они живые - хорошо. Потом венки. Венки -  плохо. Они жалкие и лживые. Как накрашенная старуха. Теперь все. Все? Уже все? Подождите... подождите немного. Не может быть, чтобы вот так – и все. Надо попытаться понять... Послушайте, подождите, пожалуйста, я недолго, а потом поедем, помянем... Хорошо?